ГЛАВА 5. ЭРОС В ОРГАНИЗАЦИЯХ

Вся жизнь строится на отношениях. Как мы уже знаем, качество наших взаимоотношений с окружающими непосредственно зависит от того, как мы относимся к себе, которое, в свою очередь, во многом определяется интериоризацией наших взаимоотношений с Первыми Другими.

Итак, мы всегда переносим в настоящий момент и в настоящие отношения психодинамику, сформированную в другое время и в другом месте. А другие люди, в свою очередь, переносят на нac свою психологическую историю. Таким образом, даже оставаясь одни, мы никогда не освобождаемся от психодинамики отношений с людьми. Разумеется, большую часть нашей жизни мы не остаемся в одиночестве; большинство из нас, находясь в бодрствующем состоянии, взаимодействует с людьми в семье, на работе или каких‑то других социальных институтах. Таким образом, в дополнение к нашему обсуждению близких отношений очень важно рассмотреть также и психодинамику социальной жизни.

Социологи четко отличают общество и сообщество . Общество – это совокупность людей, организованная для того, чтобы служить определенным целям, которые могут быть и кратковременными, и долговременными. Незнакомые между собой пассажиры, находящиеся на борту самолета, представляют собой временное общество, чья цель или мотив состоит в перемещении из одного места в другое. Во время полета можно спать, смотреть в иллюминатор или беседовать с соседом, посланным нам судьбой. По прибытии каждый из пассажиров продолжает свой собственный путь, общество распадается и уже никогда не восстанавливается в прежнем составе. Таким образом, общество в целом очень нестабильно. Оно живет лишь до тех пор, пока его члены объединены одной целью. Когда эта цель достигается или же члены общества теряют к ней интерес, общество распадается.

Сообщество образуется, если члены общества испытали общее трансцендентное переживание, которое вывело каждого из состояния изоляции и побудило его участвовать в трансформации. Если бы, например, самолет потерпел аварию, то люди, пережившие катастрофу, вполне могли бы составить сообщество, ибо такое важное событие вызвало бы у них совместное трансцендентное переживание. Каждый человек остается индивидуумом, но теперь каждый из них психологически идентифицируется с трансцендентным переживанием; каждый из них приобретает для себя что‑то новое. Такова природа общего племенного переживания, когда общая история, общие предки и общая мифология создают вертикальную размерность, связывающую каждого человека со всем сообществом. Как мы уже отмечали, даже сообщества рискуют потерять контакт с общей трансцендентной историей; тогда они могут деградировать на уровень общества, у которого, в свою очередь, не хватает энергии, чтобы обеспечить долговременную связь своих членов.

Прекрасной иллюстрацией перехода от сообщества к обществу может служить постепенное исчезновение индейской народности кайова. Лучшие охотники на бизонов, кайова процветали до тех пор, пока продолжала существовать тотемная связь с бизоном, то есть их связь с богами. Молитвы до и после охоты и почитание всех частей этого животного, которым они делились с богами, помогало племени формировать и поддерживать трансцендентную тотемную связь. Когда бизоны оказались на грани истребления, связь с сакральным миром прервалась, и индейское племя кайова исчезло под напором англо‑европейской культуры. Эта история служит нам предостережением, ибо на опыте этого племени мы видим, что получается, если сообщество теряет общую цель. Это явление хорошо просматривается и в ведущих культурах, где преступность, социальное беззаконие, разные зависимости и социопатия становятся явными признаками распада сообщества. Сейчас мы составляем общество, а не сообщество.

Большинство людей воспринимает свою рабочую среду как общество, а не сообщество и страдает от этого несоответствия. Большинство рабочих мест организуется для производства продукта или создания услуг. Вообще говоря, исполнители не идентифицируют себя ни с продуктом, ни с услугой. Один мой друг работал на большой фирме, производящей продукты питания, и сказал, что ему пришлось уйти, как только он осознал, что в свое свободное время ему и его коллегам хотелось говорить только о печенье. Нечто похожее я слышал от разных людей, работавших в других больших компаниях. Конечно же, это мифы, но ни один продукт и ни одна услуга не утолит жажду нашей души. Организации, преследующие только такую «горизонтальную» цель, теряют вертикальную размерность, которая придает ощущение смысла и совместного участия в чем‑то трансцендентном, ощущение членства в живом сообществе. Короче говоря, этим организациям не хватает души.

Мы не можем сразу определить, что такое «душа», но безошибочно ощущаем ее присутствие или отсутствие. Желая того или нет, мы привносим потребности своей души в рабочую атмосферу и страдаем от того, что они не находят в ней удовлетворения. Другой мой друг, руководитель службы персонала большой транснациональной корпорации, разработал стандартное обращение к новым работникам. Его слова могли показаться шокирующими, бесчувственными, но на самом деле он произносил их из сочувствия. «Компания, – говорил он им, – не любит вас. Она нанимает вас только на тот срок, пока ваша деятельность будет приносить фирме прибыль». Он говорил это для того, чтобы новые работники осознали свои истинные потребности и тот факт, что корпорация вовсе не должна их удовлетворять. Таким образом их ориентировали на то, чтобы они жили своей личной жизнью, развивали свои собственные близкие взаимоотношения и ясно представляли, что компания должна им обеспечить (доход), а что – не должна (любовь).

Человек, потерявший контакт со своей душой, попал в беду. Точно так же попадают в беду организации, которые не придают значения душе, даже если они успешны с точки зрения бизнеса. Современная практика так называемых «оптимизаций» количества персонала (downsizing), медицинского обслуживания по системе управляемого здравоохранения (managed саге) и заинтересованного только в прибылях мышления (bottom‑line thinking) в бизнесе и науке привела к выхолащиванию души и к гнилой морали. «Оптимизация» – это эвфемизм, фактически означающий лишение людей средств существования. «Управляемая» медицинская помощь – это в действительности помощь, от которой выигрывают только страховые компании. Заинтересованное только в прибылях мышление очень часто оказывается мышлением, когда ваша голова находится на уровне вашего зада.

Давным‑давно Американская медицинская ассоциация выиграла сражение у социальной медицины, но затем проиграла его корпоративному капитализму. Все известные мне врачи, психологи и социальные работники говорят, что в их профессиональные суждения и планы лечения вмешиваются страховые компании, и этому вмешательству сопутствует как понижение качества лечения, так и утрата профессиональной и индивидуальной морали.

Научный мир задолго до большого бизнеса стал с выгодой использовать студентов как малооплачиваемых и частично занятых работников, без всяких гарантий или страховых пособий. Тот, кто много времени провел в студенческом общежитии, знает, что профессора постепенно становятся все более циничными и бесчувственными и у них все ярче проявлялись характерные признаки паранойи. Любовь к своему предмету, которая привела их к профессии преподавателя, постепенно затмевается политическими и административными амбициями. Поэтому непосредственные контакты между преподавателями и студентами стали ущербными и бездуховными; в них отсутствовал эрос. При наличии эроса познание становится заразительным. При отсутствии эроса студенты начинают ощущать презрение со стороны преподавателей и интересоваться не самим предметом, а только оценками. И в науке, и в бизнесе (если между ними еще есть разница) уровень морали очень низок, зато очень высок уровень подозрительности и цинизма. Социальные институты больше не являются сообществами; они превратились в очень слабые и нестабильные общества, которые не опираются на трансцендентные ценности.

Сегодня даже малые предприятия нанимают специалистов в области так называемого организационного развития. Их работа заключается в том, чтобы мобилизовать энергию занятых на фирме людей и направить ее на выполнение корпоративных задач, причем максимально учитывая «человеческий фактор». У каждого из нас есть свои индивидуальные цели, и на организацию своей деятельности мы тратим определенную энергию. Если наша энергия направлена на достижение цели, совпадающей с душевными устремлениями, у нас появляется ощущение удовлетворения. Если же либидо направлено на достижение целей, расходящихся с телеологией души, мы становимся невротиками. Если проводить эту аналогию дальше, можно прийти к заключению, что те организации, в которых направление энергетических потоков не совпадает с направлением их истинных целей, также будут испытывать внутреннее «расщепление», то есть фактически коллективный невроз.

Рискнув провести такую аналогию между личностью и организацией, мы будем временно ее придерживаться. Организация – это совокупность отдельных людей и одновременно нечто большее, чем сумма отдельных частей. В корпорации находит свое воплощение и синергия, которая, как и в межличностных отношениях, может достигать такого уровня развития, который суммирует вклад всех работников. Поскольку все мы как индивиды являемся невротиками, то эта психопатологическая динамика переносится и на нашу корпоративную жизнь.

В своей работе «Психопатология обыденной жизни» Фрейд утверждал, что для того, чтобы увидеть психопатологию, не обязательно посещать психиатрическую клинику. Ее можно наблюдать у обычных людей в обычной обстановке: она проявляется в забывчивости, в оговорках и т. п. – в повседневных событиях, которые свидетельствуют о наличии крайне напряженной динамики в непостижимом конфликте между Ид, Эго и Супер‑Эго. Позже Юнг доказал существование комплексов, функционирующих автономно в каждом из нас. Активизация этих заряженных кластеров энергии переносит в настоящее переживания, относящиеся к другому месту и другому времени, подрывая тем самым нашу способность к осознанному выбору и превращая нас в пленников своего прошлого.

Все взаимоотношения искажаются под влиянием бессознательного материала, в особенности при активизации комплексов. Вполне естественно, что близкие отношения вызывают активизацию наших первичных комплексов, так как близость является прямым аналогом изначальных детско‑родительских отношений. В организациях чаще всего активизируются родительские комплексы и комплексы, связанные со стремлением к власти. Как ребенок, находящийся под пристрастной опекой со стороны родителей, вынужден развивать адаптивные стратегии поведения, так и человек, включенный в корпоративную культуру, переносит в настоящее все уловки и хитрости, помогавшие ему в прошлом. Как известно, природа создала нам возможность выбора – бей или беги. В самых крайних случаях стратегия «бей» проявляется у наемных работников в форме открытой агрессии и саботажа, а стратегия «беги» – в пассивно‑агрессивном поведении: лень, уклонение от своих обязанностей, бранные высказывания и прогулы.

Точно так же проекция родительского авторитета на работника вызывает у него ожидание, что компания будет его любить, защищать и отвечать его эмоциональным потребностям. Как бы не так! Но человек всегда приходит в шок, когда его «опускают», ибо он бессознательно ожидает, что корпоративный Другой будет для него «хорошей грудью». Испытав в детстве зависимость и бессилие, вполне естественно проецировать на корпоративного Другого силу, мудрость и желание о нас позаботиться – все, что мы когда‑то ждали от родителей. И то, что такое чувственное состояние не исчезает даже при столкновении с непосредственно ощущаемой реальностью, служит доказательством его силы.

Интериоризированное детское переживание не только влияет на наши межличностные отношения, но и переносится на наше отношение к организации. Ощущая себя внутри всасывающей воронки, мы учимся умиротворять властного Другого. Крайняя форма такого поведения называется созависимостью: в этом случае индивидуальность и благополучие отдельного человека приносится в жертву Другому. В корпоративной культуре такая созависимость порождает услужливых работников, которые ни в коем случае не станут рисковать, высказывая своему руководителю всю правду, или же проявлять инициативу, направленную на развитие корпорации. Такая предвзятость власти порождает множество разных стилей уклончивого поведения, совсем не содействующего укреплению благосостояния фирмы, которое зависит от максимально возможного вклада каждого работника. С другой стороны, у людей, которые ощущают эмоциональную опустошенность, вызванную травматическими переживаниями раннего детства, и которые, соответственно, обладают заниженной самооценкой, тоже существуют внутренние барьеры, мешающие им вносить максимальный вклад в достижение корпоративных целей. Движимые потребностью в поддержке со стороны Другого, эти люди склонны ждать похвалы и одобрения от любого человека – от подхалима до начальника.

Все служащие привносят в корпоративные отношения определенный уровень тревоги. Некоторые из них просто не способны направить свою конструктивную энергию в русло корпоративной культуры, да и уровень их морали нельзя считать высоким. Грегори, о котором шла речь в предыдущей главе, однажды заметил, что тайна его успеха в руководстве компанией заключалась в его способности повышать самооценку людей в процессе их производственной деятельности. По его словам, даже те служащие, которых он вынужден был уволить, сохраняли с ним дружеские отношения, так как их самооценка все равно повысилась, а не понизилась.

Когда мы вспоминаем, что «взрослеющая личность» – это целая совокупность разных поведенческих стилей, установок по отношению к своему Я и Другому и рефлекторных стратегий для борьбы с детской тревогой, становится понятно, что корпоративная культура может нести на себе печать прошлого. Нет ничего удивительного в том, что некоторые фирмы приходят в состояние застоя. Корпорация в чем‑то аналогична первобытному обществу; в ней постоянно отыгрывается психодинамика родной семьи и периодически активизируется комплекс власти. Поэтому работа в организациях и социальная жизнь вообще часто травмируют человека и заставляют его регрессировать на уровень инфантильного состояния. Религиозные институты мешают людям пережить состояние трансформации; учеба в школе порождает у детей недоверие к знаниям, правительства притесняют тех, на кого они обязаны работать; в больницах пациенты заболевают еще сильнее; корпорации недоумевают, почему их работники им не преданы. Чем больше активизируется ложное Я, тем больше историческое прошлое вмешивается в настоящее и тем больше искажаются отношения в рабочем коллективе.

Многие организации руководствовались при своем создании благородными идеями или высокими целями, но со временем их фундаментальные ценности могли забыться или просто перестали отвечать веянию времени. Тогда устанавливаются иные приоритеты, обеспечивающие их выживание и защиту их престижа. Организация может отказаться от своих базовых ценностей и принимать жестокие и безжалостные решения, основанные на абстрактных формулировках корпоративных интересов, а не на благополучии своих работников. Пасторы внушают, что они необходимы людям, профессора считают себя незаменимой элитой, а руководители компаний спереди демонстрируют свои высоко задранные носы и припрятывают на спине золотые парашюты.

В таком случае социальные институты могут не только потерять свою душу, но стать демоническими организациями. Даже благая идея превращается в дьявольскую, если она становится однобокой, эксклюзивной и недоступной для обсуждения.

Так как социальный институт – это даже больше, чем просто совокупность отдельных людей, то он сполна характеризует его руководителей. Если руководитель находится в психологическом тупике, то руководимая им корпорация находится в состоянии застоя. Как может церковь способствовать возрождению духовной жизни, если ее священники не осознают собственной Тени? Как может компания пользоваться доверием у потребителей и у своих сотрудников, если она живет ложью? Как могут учителя и воспитатели просвещать, если они не в состоянии пролить хоть чуточку света на свою собственную темноту? Юнг писал:

Каждый учитель и воспитатель… должен постоянно себя спрашивать, действительно ли он следует своему учению в отношении самого себя и в своей собственной жизни, исходя из своих знаний и с совершенно ясным сознанием. Психотерапия учит нас, что, в конечном счете, целебное воздействие имеют не знания и не технические приемы, а личность врача. То же самое относится к образованию: оно предполагает самообразование60.

Как ребенку приходится нести бремя бессознательной жизни своего родителя – о чем говорил Юнг, – так и скрытое психологическое бремя любого социального института воплощает индивидуальные психологические проблемы его руководства. Искажения корпоративных отношений и корпоративной культуры не столь заметны, как индивидуальный невроз, но все равно они просачиваются на все уровни.

В своем труде «Республика» Платон спрашивает: кто годится для того, чтобы править людьми? Платон не был демократом; он отдавал предпочтение «царю‑философу», которого сегодня мы могли бы назвать «психологически интегрированным лидером». Если бы такой человек нашелся, он привнес бы глубокую осмысленность и образованность (то есть сознательность) в употребление дарованной ему власти. Известно, что люди, которые стремятся к власти над другими, часто компенсируют таким образом ощущения собственной небезопасности. Те, кому нужны эмблема или автомат для ощущения своей силы, недостойны народного доверия. Те, кто жаждет государственной должности, не годятся для нее. Те, кому требуется власть, попадают в плен собственных комплексов и, в конечном счете, заставляют страдать окружающих. Жители Соединенных Штатов прошли трудный путь, начиная с эпохи таких талантливых граждан, как Вашингтон, Франклин и Джефферсон, которые оказались на вершине власти по просьбе своих товарищей и из‑за высокого чувства общественного долга. Сегодня мы видим профессиональных политиков, которые, не задумываясь, изменят свою систему ценностей, подстраиваясь под общественное мнение, и основная мотивация которых заключается не в служении народу, а в том, чтобы стать знаменитыми.

Стиль организации неизбежно распространяется сверху вниз, начиная с высшего исполнительного звена. Низкорослый мужчина с наполеоновским комплексом; магнат игорного бизнеса, называющий своим именем казино; руководитель, имя и фотография которого не сходят с первых страниц его корпоративных изданий, – таковы прототипы индивидуального невроза как корпоративной патологии.

Однажды я занимался психотерапией с двумя профессиональными финансистами, работавшими на среднего размера семейном предприятии в сфере развлекательного бизнеса. Семейная психопатология практически привела компанию к банкротству, а этих двух финансистов, соответственно, – к психотерапевту Владельцы компании, члены семьи, были незрелыми, жадными и нарциссическими личностями – именно эти качества определяли их решения и поступки. Они постоянно привносили в психологическую атмосферу фирмы гремучую смесь этих качеств. Они любили щеголять своим богатством, ради этого даже приобрели самолет. Их незрелость проявлялась в отсутствии личной дисциплины, в неспособности к концентрации внимания, в желании постоянных удовольствий; они легко выходили из себя и не обращали ни малейшего внимания на реакцию своих сотрудников на их поведение. Два моих клиента, отвечавшие за то, чтобы компания оставалась на плаву, несколько раз спасали фирму от финансового краха.

Насколько «излечима» эта ситуации? Найти другую работу! Любой терапевт скажет, что клиент с плохой дисциплиной, слабой концентрацией внимания, желающий постоянно получать удовольствие и безответственно относящийся к последствиям своих действий, не придет на психотерапию, но даже если это и случится, не будет сильно утруждать себя на сессиях. Такие люди создают больные компании и набирают больной персонал. И они не изменятся даже в том случае, если с ними больше не станет работать ни один банк. Бывает так, что ситуацию еще можно «вылечить», но бывает и так, что с работы надо простой уйти. Оба упоминаемых выше мужчины просто заболели из‑за условий, в которых они работали, и из‑за иллюзорных ожиданий, которые они должны были претворить в реальность. Оба предпочли спасти себя, а не продолжать страдать от последствий чьей‑то неудавшейся жизни.

А вот другой случай. Мне довелось работать с главой производственной фирмы, который унаследовал этот бизнес в третьем поколении. Когда отец Эдварда отошел ох дел, ему пришлось приехать из другой части страны, оставив любимое дело, чтобы взять на себя ответственность не только за компанию, но и за всю семью, включая близких и дальних родственников, ибо их доход зависел от успешной работы предприятия. Ожидания всей семьи, включая жену Эдварда, были настолько велики, что он ощутил необходимость пожертвовать своим призванием. Он пришел на терапию в состоянии депрессии, не понимая ее причин. Вскоре стало ясно, что причина его депрессии заключается в отказе от своего призвания. Этот конфликт переживался им очень глубоко, и все сны Эдварда, казалось, указывали на ту цену, которую он платит за отказ от своего призвания.

Через несколько месяцев, на протяжении которых Эдвард многократно получал в своих сновидениях такие послания, он поверил в их истинность. Он чувствовал, что ему все‑таки надо поддержать свою большую семью, но вместе с тем он должен более осознанно ох нестись к произошедшему в нем расщеплению. Сейчас у Эдварда есть реалистичный пятилетний план, созданный с целью вывести компанию на определенный уровень производства, который необходим для обеспечения семьи, и когда его удастся осуществить, Эдвард с честью отойдет от дел. Он нанял менеджера, который стал вести текущие дела, освободив себя для разработки долговременной стратегии и отдельных проектов. Он по‑другому оформил свои офисы, чтобы сделать их более привлекательными, и устроил себе личную комнату отдыха, где можно было играть на музыкальных инструментах, читать и писать все, что захочется. Его семья знает о таком отдыхе, но никому не разрешается его прерывать. Так Эдвард заботится о своей душе и вместе с тем несет ответственность за всю семью. А между тем его бизнес процветает, как никогда раньше.

Большинство организаций не уделяет внимания проблемам, связанным с качеством жизни своих работников. Такие вопросы многим руководителям кажутся излишним и дорогим баловством. Но работники половину жизни проводят в созданной в организации атмосфере, которая непосредственно влияет на их нравственное состояние, а то, в свою очередь, – на производительность труда. Заинтересованное только в прибылях мышление должно уделять больше внимания проблемам качества жизни.

Однажды я преподавал в колледже, расположенном в здании, архитектурный проект которого был удостоен национальной премии. Это сооружение состояло из серии прямолинейных коридоров с отделкой из стекла и стали и трансформирующимися стеновыми перегородками. Хотя, несомненно, оно было функционально и составляло интересный контраст с окружавшим его лесом, это здание оказывало негативное влияние на процесс обучения. Эта архитектурная среда навевала идеи однотипности, мобильности, взаимозаменяемости и повторения одинаковых элементов. Все эти качества гораздо лучше подошли бы для аэропорта, а не колледжа, образовательная миссия которого зиждется на идеях основательности, централизации и взаимосвязанности.

Когда люди проводят в таких зданиях долгие годы, то у них постепенно накапливается состояние скуки и депрессии. Трем разным директорам этого колледжа я предлагал нанести яркие краски на серые стены этого колледжа, чтобы привнести больше тепла в ощущение человека, находящегося в коридоре или классной комнате. Вероятно, директора посчитали меня сумасшедшим и, безусловно, решили, что это ничего не даст. В этом колледже мы построили общество, которое отвечало сознательно поставленной цели, но мы не создали никакого сообщества.

Хотя несомненно, что организации и университеты не должны играть роль Матери, теряется нечто очень важное, когда руководители не осознают, что их собственное выживание в определенной мере зависит от благосостояния их подчиненных. Существование программ психологической помощи сотрудникам – это хороший знак, ибо такие программы предполагают наличие полной конфиденциальности и безнаказанности для сотрудников, которые обратились за помощью. С точки зрения долговременной перспективы, эти программы явно дешевле, чем стоимость рабочего времени, потерянного из‑за стрессов, психических расстройств и психологического давления. Не менее хорошо известно, что на настроение и моральное состояние сотрудников оказывают влияние цвет, звук, запах и тактильные ощущения, поэтому именно здравый смысл подсказывает нам, что при создании интерьера рабочих мест следует учитывать все факторы, от которых зависит состояние людей.

Стиль общения также оказывает существенное воздействие на корпоративную культуру и, в частности, на корпоративные отношения. Пристальный интерес к мнениям и предложениям сотрудников благотворно влияет на их моральное состояние и на ощущение общей сопричастности. Один консультант, занимавшийся корпоративным обучением, начал с того, что провел индивидуальные интервью с ключевыми сотрудниками. Он хотел узнать как можно больше о них самих, об их семьях, интересах, а также о том, какую максимальную отдачу можно от них получить. Он сказал сотрудникам фирмы, что, наверное, они лучше его знают, что им подходит, а что нет, но хочет услышать от них максимально искренний ответ. Эти консультации дали ему много чрезвычайно важной и полезной информации и позволили получить представление о настроениях людей, работающих на фирме. Все это кажется слишком очевидным, но разве многие из нас могут похвастаться тем, что чувствовали к себе подобное отношение на работе?

Уровень корпоративной морали также становится существенно выше, когда поощряется наличие собственной точки зрения сотрудников и их желание поделиться предложениями со своими непосредственными руководителями, которые относятся к ним вполне серьезно. Много лет назад, когда мой отец работал на заводском конвейере, он придумал перспективную организацию процесса производства, которая повышала одновременно и производительность труда работников, и уровень их морали. Профсоюз и руководство завода согласились с тем, что его предложение позволяет достичь этой двойной цели, но его было проще положить под сукно, чем реализовать, поскольку оно несло элемент неопределенности. В силу того, что руководство не могло предугадать непредвиденные последствия и управлять ими, оно сохранило старую схему, которая не улучшала психологическое состояние ни всей компании в целом, ни каждого ее работника в отдельности. (Эта ситуация тоже похожа на парадокс Абилина: сначала все соглашаются, а затем все делают наоборот.)

Если мы станем проводить дальнейшую аналогию между личными и корпоративными отношениями, то можем прийти к выводу, что «лечение» корпоративной культуры должно использовать те же приемы и стратегии, что и лечение отдельных индивидов. Юнг считал, что невроз – это симптом, свидетельствующий об ограниченном видении жизни и узком мировоззрении. Человек, стремящийся к исцелению, должен восстановить контакт со своей душой. Для «излечения» корпоративной структуры нужно, чтобы ее менеджеры задались вопросами души. Но мы не можем ожидать, что они станут это делать для своей компании, если они до сих пор не сделали этого для себя. Юнг постоянно предупреждал, что терапевт не может продвинуться вместе с пациентом дальше того, чего достиг он сам. Таким образом, прежде, чем сотрудник сможет внести свой посильный вклад в «лечение» компании, он должен обратить самое пристальное внимание на собственное излечение.

Надо сказать, что все это предъявляет серьезные требования к корпоративной культуре, в которой ведется строгий учет прибылей и издержек, где во главу угла ставятся интересы акционеров и в которой принято выполнять свою работу, не задевая других. Но, как отмечал Платон в своем трактате «Республика», здоровье правителя неминуемо отражается и на здоровье его подданных.

Как индивид и как профессиональный управляющий каждый из нас должен заняться исследованием своей персональной тени. «Что у меня внутри такого, чего я стараюсь не замечать, и откуда оно берется? Какие комплексы определяют мое состояние и мое поведение? Что значит для меня власть над другими людьми? Какого рода опасности я стараюсь предотвратить?» Эти вопросы являются нелегкими для любого человека, в особенности для тех, кто обучался прежде всего внешним умениям и навыкам и скрывал то, что находится у него внутри. Уже само по себе обращение к подобным темам является героическим и революционным шагом, и при серьезном подходе к ним корпоративная атмосфера может претерпеть удивительные трансформации. Исходящая от нас энергия воздействует на окружающих людей вплоть до того, что заражает их, но всегда так или иначе отражается на их отношении к происходящему. Степень здоровья нашей персональной энергии является индикатором того, в какой степени окружающий нас мир может измениться к лучшему. Это справедливо как для рабочих контактов, так и для близких отношений.

Можем ли мы подвергнуть психоанализу корпоративную жизнь, если такое исследование вызывает затруднения даже на индивидуальном уровне? Скорее всего, нет, но, по крайней мере, необходимо поднять уровень осознания проблем души в тех организациях, где этими проблемами пренебрегали в ущерб всему и вся. Даже люди, которые работают в сфере здравоохранения, зачастую руководствуются экономическими соображениями, а не заботой о душе. Подумайте об этом. Сколько терапевтов в Северной Америке считают, что они следуют психодинамическому подходу, то есть ориентированы на глубинную работу, связанную с отношением сознания и бессознательного? Насколько мне известно, их очень мало, наверно, процентов десять. Остальные занимаются изменением поведения, когнитивной структуры или используют психофармакологию. Каждый из них вносит свой посильный вклад, но все они оставляют без внимания вопрос, который беспокоит нас больше всего, – вопрос о смысле жизни. Как заметил Юнг, «клиническая психотерапевтическая практика – это сущий паллиатив, который в силу своих возможностей предотвращает наши нуминозные переживания»61.

Поиск смысла жизни – это квинтэссенция человеческой сущности. Пренебрежение им приводит к трагедии. Если мы вспомним, что по‑гречески душа называется psyche , то придем к совершенно абсурдному парадоксу, что большинство современных психологов утратили связь с психикой.

В конечном счете, именно исцеление души приводит к излечению и отдельного человека, и целой корпорации. Оно означает, что человеку необходимо приучить свое Эго спокойно и откровенно спрашивать: «Чего хочет от меня моя душа?» – а затем использовать все свои способности, чтобы выполнить это желание. Почти вся современная психология растерялась, столкнувшись с важными и насущными вопросами души, а потому сузила свою миссию и зачастую свела ее к банальным вещам. Современная корпоративная деятельность слишком редко снисходит до проблем души. При столкновении со всемогущими квартальными отчетами мы сразу забываем о душе, но конечный результат всегда свидетельствует о понесенных потерях.

Всем нам на всех уровнях участия в общественной жизни нужно вернуть себе душевную силу и обрести волю и мужество, чтобы задавать больше вопросов о смысле жизни, чтобы противостоять обезличиванию, чтобы укрепить свою душу. Юнг как‑то заметил, что наша жизнь – это «лучезарная пауза между двумя великими таинствами»62. Наша задача – как на индивидуальном, так и на корпоративном уровне – обрести уверенность в том, что во время этой паузы мы не растрачиваем свою энергию впустую. Эта задача возникает уже на заре нашей жизни, проходящей под крышей родного дома, но мы обязаны продолжить ее решение и после выхода во внешний мир.

ГЛАВА 6. ПРОБЛЕСКИ РАЯ

О, Времена, безграничные и ужасные, сделайте нас бессмертными.

О, галеоны певцов в пламенеющем Карибском море,

Не везите нас к земным берегам, пока

Из глубины нашей могилы не получите в ответ

Проблесков рая в широко открытых глазах тюленя.

Харт Крейн . «Путешествия»

Как мы уже знаем, образ Другого строится преимущественно на основе непосредственных детских переживаний первичных отношений. Этот образ присутствует всегда – и в близких, и в групповых отношениях. Но тогда разве не резонно предположить, что такое бессознательное программирование присутствует и в нашем поиске отношений с Абсолютно Другим, которого традиционно называют Богом?

Здесь мы ступаем на опасную почву. Люди, придерживающиеся какой‑то определенной веры, будут настаивать на существовании Абсолютно Другого, обладающего своими собственными индивидуальными качествами, которые можно ощущать только «сквозь тусклое стекло» (1 Кор. 13:12) или через их проявление в исторических событиях, или как они описаны в святых писаниях. Хотя религиозные установки большинства людей просто порождены обществом или традициями, для некоторых людей религиозные постулаты неопровержимы, ибо они ощущаются ими как непосредственное данный внутренний опыт. И несмотря на то, что собственная сензитивность может быть расширена путем соприкосновения с реальностью другого человека (в этом и состоит основное назначение межличностных отношений), трудно бывает добиться успеха, противопоставляя свою реальность той, в которой находится другой человек. А то, что такие «реальности» окружены и охраняются комплексами, делает их даже более пригодными для использования догматических защит.

Общеизвестно негативное отношение Фрейда к идее религиозного переживания. Это отношение он выразил даже в названии одного из своих основных трудов на эту тему – «Будущее одной иллюзии». По мнению Фрейда, религии возникали из экзистенциальной потребности человека в отстаивании своей автономии в условиях враждебной ему природы. Развитие цивилизации, полагал он, состоит в отказе от инстинктов ради достижения абстрактных целей, например, коллективной безопасности. Такая двойная цель – создание «иллюзии» безопасности в небезопасном мире и принятие таких абстракций, как «долг», «жертва» и «служение племени», контролирует и направляет нарциссически обусловленное удовлетворение инстинкта. Фрейд пришел к выводу, что «главная задача цивилизации, ее raison d'être *, состоит в том, чтобы защитить нас от природы»63.

Таким образом, Фрейд соглашается с утверждением Вольтера: если бы Бога не существовало, то нам следовало бы его придумать. Да, но какого Бога? Фрейд утверждает, что наше инфантильное ощущение своего родителя переносится на космос. Фрейд таким способом возвращает нас на хорошо знакомую почву, так как нам уже известно, как в других близких отношениях мы переносим на Другого имаго своего ощущения родителя со всей присущей ему психодинамикой. Фрейд считает этот перенос иллюзорным, ибо «все иллюзии характеризуются тем, что порождаются человеческими желаниями. В этом смысле они близки к патологическим галлюцинациям»64. Идея Бога как идея исполнения желания эмоционально притягательна и не требует внешнего подтверждения.

Но дело в том, что Фрейд попался на собственную удочку, полагая, что его методология свободна от иллюзии. Часть его иллюзии заключается в том, что «научная работа – это единственный путь, который ведет нас к познанию внешней реальности»65. Он игнорирует реальность гнозиса, прямого, неопосредованного феноменологического ощущения, которое мы можем получить, например, через искусство, интеллектуальную деятельность, мистическое переживание и т. п. Он низводит религиозные суждения до детских фантазий о совершенном родителе: самом мудром, самом сильном и самом заботливом. Вместе с тем наши инфантильные страхи вызвать неудовлетворенность Другого или же наше скрытое сопротивление его власти над нами может вызывать у нас чувство вины.

Фрейд был уверен в том, что перенос на космос психодинамики ранних детских отношений делает нас инфантильными. «Тогда религия становится универсальным неврозом навязчивости всего человечества»66. Как любое навязчивое состояние, то есть нежеланная, но неотвязная мысль, религия препятствует личностному росту и заставляет человека и общество в целом погрузиться в трясину регрессивных детских желаний и устремлений. Человечество, утверждал Фрейд, должно обладать достаточным мужеством, чтобы покончить со своей зависимостью от Небесного Отца, продвинуться в своем развитии и, отбросив все защиты, повернуться лицом к вселенной и увидеть реальность, свободную от иллюзий.

Сами по себе религиозные учения и обряды могут считаться либо прогрессивными, либо регрессивными в зависимости от роли, которую они играют в жизни человека. Если они расширяют горизонты его мировоззрения, поддерживают его психосоциальное развитие и создают важные для него связи с космосом и с человеческим сообществом, то, с психологической точки зрения, религия считается здоровой. Если же религиозные установки порождают у человека чувство вины, зависимость, поляризованное мышление, теневые проекции и т. д., мешая ему взять на себя личную ответственность, то, конечно, они являются нездоровыми.

Мы должны принять, что многие выводы, сделанные Фрейдом, действительно обоснованны. На религиозных вероучениях лежит ответственность за множество фактов погромов и резни, за невежество и порабощение людей, а также за оправдание несправедливости и фанатизма. Более того, мы знаем, что все исходящее от человека несет на себе человеческие черты, что мы не можем не очеловечивать непостижимое. То, что мы говорим о Боге, в конечном счете больше говорит о нас самих, чем о Таинстве, которое мы называем Богом. Кроме того, мы можем видеть инфантильные установки во многих теологических утверждениях. В том, чтобы желать совершенного родителя, нет ничего плохого, но это, скорее всего, как утверждал Фрейд, является иллюзорным переносом нашего желания на свой собственный космос, посредством которого мы пытаемся снизить нашу тревогу.

Однако Фрейд склонялся к тому, чтобы отказаться от целостного переживания трансцендентного, объясняя это тем, что многие человеческие проблемы возникают на основе инфантильных переживаний. Фрейд страстно отстаивал это убеждение, что говорит о наличии у него собственного активизированного комплекса. Безусловно, он поднял мятеж против патриархального иудаизма своей семьи и оказался в плену материализма и позитивизма, царивших в Европе конца XIX века. Тем не менее нам всем было бы полезно изучить свои взгляды и содержащиеся в них инфантильные желания. В нашей религии мы сможем найти их ничуть не меньше, чем в близких или корпоративных отношениях. Нам потребуется немало морального и интеллектуального мужества, чтобы обратиться к этим инфантильным идеям, искажающим наши земные отношения, и не меньше мужества потребуется для того, чтобы проследить их влияние на наше понимание абсолюта. Фрейд был отчасти прав, но только отчасти.

Для Юнга, наоборот, религиозные импульсы не были ни инфантильными, ни исполняющими желания. Он считал нашу потребность в религии такой же инстинктивной, как нашу потребность в пище. «Религия, – писал он, – это присущая человеку инстинктивная установка, и ее проявления можно найти на протяжении всей человеческой истории»67. Она возникает благодаря эволюционному развитию человеческого рода и становится самым наглядным воплощением нашего поиска смысла жизни. Теолог Пауль Тиллих утверждал, что нашу религию можно найти везде, где находится наша «конечная цель»68; таким образом, для одних людей религия заключается в стремлении к власти и богатству, а для других – в стремлении к безопасности. Совершенно очевидно, что не все проявления религиозности обязательно приведут к трансценденции, однако они будут направлять психическую энергию на службу той системы ценностей, к которой стремится Эго.

В соответствии со сказанным выше мы можем встретить религиозность в наших зависимых отношениях с Другим, что может подтвердить каждый влюбленный. Или же мы можем обнаружить религиозные мотивы, которые действуют в бессознательном и проецируются на культурные артефакты. Так, например, некоторое время тому назад я взял с собой в казино Атлантик Сити гостившего у меня отца, поставив перед собой некоторую антропологическую задачу. Он выиграл 320 «квотеров»*. Вокруг нас были тысячи разных людей, почитающих этот храм, который привлекал к себе ежегодно гораздо больше посетителей (около 35 миллионов каждый год в 1990‑е годы), чем даже Нью‑Йорк или Диснейленд. Их миграция является религиозной по сути, хотя по большей степени и бессознательной. Они ищут связи с Другим (вспомним, что этимологически слово «религия» означает «вос‑соединение с…»), возвышения над повседневностью (чтобы подняться по вертикали над горизонтальной плоскостью обыденности) и трансформации (переживания высвобождения).

Несомненно, что стремление к соединению, трансценденции и трансформации является глубоко религиозным порывом. Это стремление невозможно удовлетворить с помощью денег, и это очень скоро становится понятным собирающимся в казино современным паломникам, но иллюзия оказывается настолько сильной, что многие к ней снова и снова возвращаются.

Я пишу эти строки, наблюдая совершенно иную сцену из театра человеческой комедии: именно сегодня проходят похороны принцессы Дианы Спенсер, фотографии которой сейчас можно увидеть в каждом доме во всем мире. Такого торжественного события и такого небывалого всплеска человеческих эмоций, наряду с ощущением общего, объединяющего и трансцендентного переживания, в Объединенном Королевстве не было со времени фашистских бомбежек во время Второй мировой войны. В проявлении такого массового чувства следует видеть не только социополитическое событие, но и движение души, и излияние огромной по своему масштабу психической энергии. Так как лишь очень небольшое количество из нас, наблюдавших за этими событиями по телевизору, знали Принцессу Уэльскую лично, многое из того, что мы чувствовали в отношении нее, было, наверное, проекциями нашей собственной психики, драматизацией архетипических мифологем, которые мы почти не осознавали. Многие помнят ее мучительные переживания по поводу измены супруга, ее зависимость и невротическое расстройство, связанное с приемом пищи, но многие другие помнят и о ее благотворительной деятельности, о ее помощи несчастным и обездоленным людям. Каждый из нас стремился спроецировать свои травмы и надежды на эту далекую харизматическую фигуру, которая, наверное, действительно не оставила равнодушным никого из тех, с кем она встречалась.

Разумеется, за этой народной драмой ощущается грандиозное смещение народного чувства. Отношения, которые когда‑то служили империи, а затем продолжали служить правящим кругам, теперь, кажется, утратили связь не только с бесправными и обездоленными, но и с современным Евросоюзом, киберпространством и мировым сообществом. Как резко высказался один телекомментатор, «люди устали от денди в твидовых костюмах, которые не появляются на выборах, занимаясь охотой на шотландских куропаток». (Здесь имеется в виду и последняя смена правящей партии, и «потеря» Гонконга, и другие факты, свидетельствующие об изменениях социальной структуры и ожиданий.) На Диане сфокусировались эмоциональные переживания людей, а всеобщее выражение любви и скорби на ее похоронах фактически стало референдумом относительно будущего Англии.

Но во время потрясения, смятения и отрицания того, что произошло, которое было похоже на переживания многих из нас сразу после убийства Джона Фицджеральда Кеннеди, пришло в движение нечто более фундаментальное, изменившее наше глубинное представление о космосе. Возникает следующий, очень глубокий вопрос: почему кому‑то, например Диане, пришлось оказаться в центре внимания публики, стать фокусом публичного обсуждения и проявления любопытства, настолько сильного, что папарацци лезли из кожи вон, чтобы удовлетворить ненасытную жажду толпы? И этот вопрос касается всех нас. Именно то, что мы не задали этого вопроса, но при этом считаем себя представителями цивилизации, заставило Диану мучиться и страдать.

В грандиозных проекциях на таких людей, как Диана, или на таких идолов музыкального искусства, как, например, Элвис Пресли, мы можем разглядеть свою собственную психодинамику. Карл Ясперс и Пауль Тиллих настоятельно убеждали нас учиться «считывать» артефакты нашей культуры, чтобы распознавать скрытые движения души69. В смятении, которое охватило нас после ее смерти, был не только естественный шок от внезапной травмы, но и невозможность поверить в случившееся, как будто тысячи других людей не умирали примерно в то же время, став жертвами аварий, катастроф или кораблекрушений.

Именно в результате этого неверия у нас в глубине и рождается фантазия о возможности существования каких‑то волшебников. А если такие волшебные, чудесные, уникальные, свободные существа действительно существуют, значит, у нас появляется надежда. Но автокатастрофа в парижском туннеле лишает нас этой фантазии – никто из нас не является чудесным, уникальным и свободным. Смерть – великий уравнитель, который ни для кого не делает исключений. Разумеется, умом мы все это понимаем, но в глубине сердца все же надеемся на Доброго Волшебника. Если на свете действительно существуют волшебники, значит, они могут нас спасти. Если же волшебства нет ни в священных храмах, ни в деяниях великих людей, значит, для нас все кончено – или это то, чего мы боимся.

Вряд ли это чувство можно назвать новым. Его архетипическая природа ясно просматривается в дилемме Иова. Он был набожным человеком, который жил по закону, полностью полагаясь на свой договор с Абсолютно Другим. Со своей стороны, он вел себя соответственно писанию, а значит, и вселенная должна была вести себя точно так же. Может быть, Яхве считал, что такое поведение Иова сродни наивному поведению хорошего мальчика, который должен шире смотреть на мир. Так, Иов узнал, что никакого договора не существует. Ибо при всех его потерях: семьи, собственности и душевного покоя – самое большое потрясение вызвало нарушение договора, на который он надеялся. Как и все мы, Иов хотел чего‑то особенного: он хотел волшебства. Именно благодаря своим невольным и незаслуженным страданиям он обрел величие. Он совершил психологический переход от обиженного, набожного ребенка, который ведет себя соответственно ожиданиям взрослых, к мужчине, у которого произошло подлинная встреча с мистическим. «О Тебе слышали мои уши, – говорит он Яхве, – теперь же мои глаза видят Тебя» (Иов. 42:5). Поиск Иовом Доброго Волшебника – это наш поиск, и конец его – это наш конец.

Наиболее глубинное психическое переживание в данном случае является и глубоко религиозным. Мы стремимся возложить на Другого все трудности нашего странствия. Часть наше задачи состоит в том, чтобы понять, что нужно сделать для собственного развития (как, собственно, и поступил Иов) и повернуться лицом к космосу без помощи Доброго Волшебника.

Всю последнюю неделю я только и думал о земляке Дианы, Томасе Нэше. В 1792 году во время эпидемии Великой Чумы, опустошившей всю Англию, он преподал урок демократии. Король и простолюдин, священник и чиновник, крестьянин и горожанин – все находились во власти ужасной болезни, которая проявлялась в высыпании черных бубонов на лимфатических узлах, и в течение сорока восьми часов человек умирал, испытывая страшную боль. В своей «Молитве во время Великой Чумы» Нэш дает урок, который все мы должны выучить и периодически повторять. Воспевая исчезнувшую красоту Трои, он напоминает нам не только о Диане, но и о нас самих:

Воздух наполнен светом;

Королевы умерли молодыми и прекрасными;

Прах закрыл глаза Елены70.

Все культурные формы проявления души, как и явления природы, заслуживают того, чтобы быть подвергнуты анализу, как наши сны и комплексы. Сходным образом нам приходится анализировать, какие психические уловки могут быть скрыты в явно религиозных феноменах. Юнг утверждал, что «термин “религия” означает установку, присущую сознанию, измененному вследствие нуминозного переживания»71. Он раздражал многих теологов своими отказами определять природу нуминозного , независимо от того, находится ли оно у нас внутри или «вне нас». Это, – говорил Юнг, – вопрос метафизических спекуляций или индивидуальной веры. Его задача заключалась в определении содержания человеческой психики, то есть была исключительно эмпирической.

Парадоксально, что отказ Юнга преодолеть метафизическую преграду фактически привел его к почитанию таинства в Таинстве. Вспомним, что этимологически слово «numinous» (загадочный, сверхъестественный) связано с глаголом «to wink» (мерцать). Создается впечатление, что у нас в глубине нечто мерцает и побуждает нас как‑то реагировать. Это мерцание активизирует нашу внутреннюю архетипическую структуру, которая преобразует нашу внутреннюю энергии в то, что Юнг называл «имаго бога». (Функция архетипа заключается в том, чтобы формировать не содержание, а намерение, не создавать само значение, а направлять либидо в сторону того гештальта, который переживается как значимый.)

Заметим, что Юнг не говорит, что имаго – это Бог, а говорит, что имаго – это наше ощущение нуминозного в посткантианскую эпоху. Такое почитание Таинства соответствует религиозной установке. Он предупреждал, чтобы мы не влюблялись в артефакты собственного Эго и не истолковывали буквально свои метафоры:

Бог – это таинство, и все, что мы о нем говорим, было сказано другими людьми и стало для них символом веры. Мы создаем образы и понятия, и когда я говорю о Боге, то всегда имею в виду его образ, созданный человеком. Но никто не знает, как он выглядит и был ли изображенный человек богом72.

Такое напоминание о конечных возможностях нашего мышления, о наших богословских учениях, которых не меньше, чем пятен Роршаха, об антропоморфном следе наших психических проекций, о нашем глубоко субъективном прочтении таинств, воспринимаемых через призму культуры и индивидуальных неврозов, – это лишь удобный повод для призыва к смирению, который должен быть вполне понятен.

К сожалению, история теологии – от ветхозаветных пророков до современных телепроповедников – это история высокомерного и самонадеянного представлений об Абсолютном Другом и самообмана. Нам нужно остерегаться тех людей, которые, пообщавшись утром с Богом, лезут к нам в душу, указывая, что является для нас благом, а потом внушают нам, что все наши жалобы появляются из‑за отступления от их программы, формируя у нас чувство вины.

Внутренним носителем имаго бога является сущность, которую Юнг назвал самостью. Таким образом, идея бога имеет отношение не к родителю, как полагал Фрейд, а к нашему стремлению к целостности. Это не значит, что мы стремимся стать Богом, мы лишь хотим достичь такого выражения целостности, которое станет свидетельством нашей божественной сущности. Так как Бог остается Абсолютным Другим или Совершенно Другим (согласно определению Карла Барта), мы не можем знать Бога как такового, но в своем отношении к целостности мы интуитивно предполагаем целостность Совершенно Другого. Роль Эго во всем этом процессе – сотрудничество с тем балансом противоположностей, который лежит в основе нашего видения истины.

Юнг лаконично определил, что причиной невроза является односторонность души. Какой бы ни была абсолютная истина, мы можем воспринимать ее лишь через противоположности; именно об этом иногда забывают святые отцы и проповедники. Маленькие истины легко опровергаются. Но все, что противоположно великой истине, также оказывается истинным. Юнг рассуждал так: «Человеческое Я проявляется в противоположностях и в противоречиях между ними… Следовательно, путь к самости проходит через конфликт»73.

Увы, конфликт вызывает у Эго беспокойство, поэтому мы прибегаем к многочисленным уловкам, чтобы исключить проявления несогласия через вытеснение и диссоциацию, исказив их так, чтобы они соответствовали нашей скрытой программе. Если главной потребностью Эго является безопасность, то его отношение к конечному таинству, то есть к истине Совершенно Другого, содержит в себе скрытую проблему, и нам очень трудно смириться с непохожестью на нас Другого, как мы убедились на примере межличностных отношений. Но Юнг, по существу, предложил понимать внутренний конфликт именно так. Сосредоточившись на этом конфликте – либо в сфере межличностных отношений, либо при нашей встрече с Таинством, – мы со временем придем, если не к полной ясности, то, по крайней мере, к расширению своего понимания. На возражения, что многие конфликты внутренне неразрешимы, Юнг отвечал следующим образом:

Люди иногда придерживаются такого взгляда, так как думают лишь о своих внешних решениях, которые, по существу, вообще не являются решениями… Настоящее решение приходит изнутри и только изнутри, ибо у пациента внутри изменилась внутренняя установка74.

Таким образом, в межличностных отношениях главное назначение Другого заключается в том, чтобы оставаться Другим, а не превращаться в артефакт импульсов, подвластных Эго. Это может вызвать у Эго тревогу, но такова необходимая предпосылка психологического роста. В греческих трагедиях можно увидеть, что только через страдания мы приходим к мудрости. Никакое Эго не стремится к страданиям, но в каждом конкретном страдании содержится перспектива нашего внутреннего развития, если, конечно, мы сможем перетерпеть его.

Итак, Иов, самый главный и самый известный древний страдалец, постепенно переходит от желания вызывать жалость к встрече с живым и ужасным Богом. Он вовсе не хотел так хорошо узнать Бога. Но у Таинства были другие цели, и Иов стал прототипом всех нас, ибо мы говорим, что хотим отношений с другими, но фактически имеем в виду только те отношения, в которых мы сохраняем возможности управления. Да, независимость Другого действительно внушает страх – неважно, существует ли она в близких отношениях или в отношениях с космосом.

В душе Юнг был глубоко религиозным человеком, прежде всего потому, что много внимания уделял своему личному отношению к Таинству. Еще в детстве ему приснился сон, приведший его в замешательство, – о том, как Бог испражняется на главные башни Базельского Собора75. Увидев этот сон, Юнг ужасно испугался и пришел в смятение, так как он был сыном пастора евангелической церкви. Впоследствии Юнг решил, что тот самый «официально признанный» Бог, которому отец посвятил свою жизнь, захотел, чтобы ребенок узнал, что его жизненное странствие будет отличаться от жизни его отца. Таким образом, испражнения бога, если можно так выразиться, открыли Юнгу непосредственный доступ к божественному через энергию сновидений.

Спустя много лет, в 1939 году, в своей речи, обращенной к Гильдии церковных психологов, Юнгу пришлось напомнить своей аудитории, что они слишком часто подменяли реальный дух старыми установками института церкви. Наши предки, заметил он, знали о том, что тишина не молчит, а темнота испускает свет. Тем, кто об этом знает и ждет этого, сакральное посылает сообщения через активизацию тех внутренних имаго, которые снова связывают нас с Таинством. Наши предки знали об этом; именно так происходила их индивидуальная трансформация, а впоследствии они сообщали племени о своих видениях. Когда племя формализовало эти видения с помощью догм и совершения ритуалов, люди забывали, что даже если религиозное переживание не является прямым и личным, оно все же принадлежит кому‑то. Слишком часто религиозные институты подменяли предписанные ритуалы непосредственными религиозными переживаниями. Как нам напоминает Юнг,

…религиозное учение – это вероисповедание, проповедь которого имеет отношение ко всему миру в целом, а значит, становится светским занятием, тогда как смысл и цель религии заключается в установлении связи отдельного человека с Богом (христианство, иудаизм, ислам) или в поиске пути к освобождению и спасению (буддизм)76.

Как и воспоминание о детском сновидении, встреча Юнга с Таинством имела форму непосредственного опыта. «Я не верю , – писал он, – я просто знаю о существовании силы, очень личностной по своей природе, перед которой невозможно устоять. Я называю ее “Бог”»77. Такое столкновение с непохожестью Другого утверждает реальность трансцендентной связи, поисками которой мы занимаемся. При максимальной индивидуальности этого переживания его итоговым результатом является та энергия, которая связывает отдельного человека с вневременным странствием души. Так как каждый человек – это генетический носитель религиозного процесса, уникальность каждого индивидуального переживания вносит свой вклад в богатство коллективного переживания Таинства. Вместо того чтобы уравнивать людей, религиозная жизнь должна быть индивидуализирована: не только для того, чтобы обеспечить возможность разнообразия переживаний, но и разной степени проникновения в суть Таинства.

Духовность и душа

Сейчас нам придется пройти испытания и оценить первичную ответственность за свою духовность. В определении нашего отношения к Космическому Другому могут оказаться полезными три показателя.

Первый – это принцип резонанса . Так как энергия души невидима, мы можем заметить ее движение только по ее мимолетному воплощению в образах78. Таким образным представлением может быть аффект (эмоциональное состояние, в частности, паника, когда страдает бог Пан), физическое ощущение (например, телесное состояние, которое может включать и травму, и стремление души исцелиться), сновидение (которое представляет собой автономную деятельность бессознательного) или же какие‑то внешние явления, будь то горящий куст или рок‑звезда. Безусловно, великие религиозные традиции сохранили для нас огромное количество образов, и некоторые из них по‑прежнему несут в себе душевную энергию для определенных людей. Каждый из нас должен пробраться через величественные руины и найти те образы, которые нам о чем‑то говорят и вызывают в душе определенный отзвук. Активизация нашего внутреннего психического камертона свидетельствует о наличии у нас души. Подобное стремится к подобному. Закон резонанса говорит нам, кто мы такие, что думают о нас, что подходит нам, даже если он сохраняет свое таинство. Но никакие усилия Эго не могут наделить образ таинством, если таинство уже исчезло.

Второе испытание нашей духовности может произойти во время нашего соприкосновения с глубиной . Что бы ни затягивало нас в глубину бытия, даже причиняя при этом боль, открывает нам великую правду жизни, протекающую вне исторических рамок и скрытую под слоем повседневности79. Душа – это эпифеномен; она вездесуща и сопричастна феноменальным переживаниям. Окунуться в глубины в процессе общения с Возлюбленным, соприкоснуться с собственными глубинами, пережить благоговейный трепет перед Природой – все это истинно религиозные переживания. Взглянуть на невидимый мир, который одушевляет мир видимый, – значит пережить Таинство, которое расширяет сознание.

Третьим принципом является нуминозность . Когда Таинство трепещет в нас, мы сознаем, что душа находится не только внутри, но и во внешнем мире. Этот трепет являет автономию души в мире, который хочет с нами соединиться. Такое стремление можно заметить в божественной сущности природных явлений – от движения планет до видимой только в микроскоп пляски жизни. Его можно найти в исторических событиях, в безумствах народных волнений и повседневных встречах с разными людьми. Традиционное приветствие индусов состоит в том, что человек складывает ладони и совершает поклон; смысл этого приветствия заключается в признании и почитании в Другом существующей в нем души.

Эти три модальности, а именно: резонанс, глубина и нуминозность – являются главными признаками присутствия независимого Другого, которого мы называем душой. Мы пришли в этот мир приспособленными к тому, чтобы быть носителями души, реципиентами души и строителями души. Если вообще существует какой‑то иной мир – это мир души.

Люди, которым посчастливилось жить в обществе, где созвучные им образы соединяют племя и отдельного человека с миром Таинства – с космосом, природой, соплеменниками – переживают психическую связь с Другим и обладают самоощущением, основанным на трансцендентном миропорядке. Эти образы являются проводниками в природный мир с его уникальными племенными мифами, а впоследствии помогают членам сообщества совершить переход в мир бессмертия. Более того, такие образы ведут людей через разные стадии их развития, помогая пониманию и принятию закономерностей умирания и возрождения, что характеризует движение к зрелости. И – что самое главное – они обладают чудесной силой, вселяющей в нас ощущение духовного дома в мире, наполненном нескончаемой скорбью. Вот как об этом говорится в строках, принадлежащих неизвестному автору:

Иногда мне хочется себя пожалеть,

И все время

Сильные ветра носят меня по небу80.

Эти «сильные ветра» по существу представляют собой движение души через жизненный путь и чувственную сферу человека.

Увы, для большинства из нас возможность быть унесенным такой силой не имеет никакого смысла. Еще Юнг, чаще чем кто‑либо иной из наших современников, повторял, что эти «сильные ветра» пронизывают каждого из нас81. Он напоминал нам о том, что источником этих обобщающих образов, которые вдохновляли наших предков и связывали их с Таинством, является функция символообразования, имеющаяся у каждого из нас. Из той же таинственной области, откуда появляются наши сны, возникают и образы‑посредники, когда мы встречаем таинственного Другого.

С архетипической точки зрения, образ бога возникает из наших собственных глубин. В таком случае бог – это аффективно заряженный образ, возникший в результате нашей встречи с Таинством. Такие образы являются нуминозными; их глубинное мерцание внутри нас активирует резонансный отклик. Они являются Совершенно Другими, ибо мы не имеем над ними никакой власти. Они необъяснимы, ибо они являются продуктами скорее непосредственного опыта, чем познавательного процесса. Они ведут к расширению нашего сознания. И они собирают внутри нас всевозможные метафорические ассоциации. Например, смерть принцессы – это больше чем просто утрата одного человека, больше чем напоминание о конечности жизни; эта смерть порождает широкий спектр ассоциаций и вызывает резонанс на очень глубоких уровнях психики у самых разных людей.

Как мы знаем, образы, которые выражают глубинные устремления души, могут также конкретизироваться, терять свою ясность и даже исчезать. Нам следует помнить, что образ – это не бог, а лишь оболочка для божественного содержания. По‑видимому, все мы склонны к тому, чтобы обожать образ, а не соответствующее ему Таинство. Такое заблуждение превращается в грех идолопоклонства, который порождается нашим тревожным желанием не отпускать от себя Таинство и как‑то его удержать. Когда к этому нас побуждает невротическое стремление Эго к безопасности, мы богохульствуем, ибо таким образом стараемся ограничить автономию Таинства. Это похоже на попытку заказать себе конкретный сон или стремление изменить его смысл.

Мне вспоминается одна пациентка, которая каждую неделю приходила на сессию с прекрасно написанным эссе, в котором она анализировала свои сновидения и очень точно определяла их смысл. Когда я предложил ей другую интерпретацию сна, она занервничала и заняла оборонительную позицию. Она стремилась управлять своим внутренним Таинством, так как его автономия угрожала ее слабому Эго.

Таким образом, мы богохульствуем, когда стремимся поклоняться образу, контролировать бога и управлять Таинством. Эта человеческая черта заметна не только в религиозных традициях, но и в нашем обычном желании управлять своими психическими процессами вместо того, чтобы прислушиваться к ним, получать от них энергию и развиваться в диалоге с ними. Тот Другой, которого мы ищем «вовне», является также Другим, существующим «внутри».


0000882176485707.html
0000910062961182.html
    PR.RU™